Глава седьмая



Краснеют стены

Богато сервированный ужин был накрыт в небольшой квадратной зале, оклеенной красными обоями и драпированной красным штофом, меж которыми
висели старые портреты.
Глафира Васильевна стояла здесь у небольшого стола, и когда вошли
Водопьянов и Подозеров, она держала в руках рюмку вина.
- Господа! у меня прошу пить и есть, потому что, как это, Светозар Владенович, пел ваш Испанский Дворянин: "Вино на радость нам дано". Андрей Иваныч и вы, Водопьянов, выпейте пред ужином - вы будете интереснее.
- Я не могу, я уже все свое выпил, - отвечал Водопьянов.
- Когда же это вы выпили, что этого никто не видал?
- Семь лет тому назад.
- Все лжет сей дивный человек, - отвечала Бодростина и, окинув внимательным взглядом вошедшего в это время Горданова, продолжала: - я уверена, Водопьянов, что это вам ваш Распайль запрещает. Ему Распайль запрещает все, кроме камфоры, - он ест камфору, курит камфору, ароматизируется камфорой.
- Прекрасный, чистый запах, - молвил Водопьянов.
- Поздравляю вас с ним и сажусь от вас подальше. А где же Лариса
Платоновна?
- Они изволили велеть сказать, что нездоровы и к столу не будут, - ответил дворецкий.
- Все это виноват этот Светозар! Он всех напугал своим Испанским Дворянином. Подозеров, вы слышали его рассказ?
- Нет, не слыхал.
- Ну да; вы к нам попали на финал, а впрочем, ведь рассказ, мне кажется, ничем не кончен, или он, как все, как сам Водопьянов, вечен и бесконечен. Лета выбила табакерку и засыпала нам глаза, а дальше что же было, я желаю знать это, Светозар Владенович?
- Она спрыгнула с окна.
- С третьего этажа?
- Да.
- Но кто же ей кричал: "Я здесь"?
- Испанский Дворянин.
- Кто ж это знает?
- Она.
- Она разве осталась жива?
- Нет, иль то есть...
- То есть она жива, но умерла. Это прекрасно. Но кто же видел вашего Испанского Дворянина?
- Все видели: он веялся в тумане над убитой Летой, и было следствие.
- И что же оказалось?
- Ничего.
- Je vous fais mon compliment {Поздравляю вас (фр.).}. Вы, Светозар Владенович, неподражаемы! Вообразите себе, - добавила она, обратясь к Подозерову: - целый битый час рассказывал какую-то историю или бред, и только для того, чтобы в конце концов сказать "ничего". Очаровательный Светозар Владенович, я пью за ваше здоровье и за вечную жизнь вашего Дворянина. Но Боже! Что такое значит? чего вы вдруг так побледнели, Андрей Иванович?
- Я побледнел? - переспросил Подозеров. - Не знаю, быть может, я еще немножко слаб после болезни... Я, впрочем, все слышал, что говорили... какая-то женщина упала...
- Бросилась с третьего этажа!
- Да, это мне напоминает немножко... кончину...
- Другой прекрасной женщины, конечно?
- Да, именно прекрасной, но... которую я мало знал, ко всегдашнему моему прискорбию, - так умерла моя мать, когда мне был один год от роду.
Бодростина выразила большое сожаление, что она, не зная семейной тайны гостя, упомянула о случае, который навел его на печальные воспоминания.
- Но, впрочем, - продолжала она, - я поспешу успокоить вас хоть тем способом, к которому прибег один известный испанский же проповедник, когда слишком растрогал своих слушателей. Он сказал им: "Не плачьте, милые, ведь это было давно, а может быть, это было и не так, а может быть... даже, что этого и совсем не было". Вспомните одно, что ведь эту историю рассказывал нам Светозар Владенович, а его рассказы, при несомненной правдивости их автора, сплошь и рядом бывают подбиты... ветром. Притом здесь есть имена, которые вам, я думаю, даже и незнакомы, - и Бодростина назвала в точности всех лиц водопьяновского рассказа и в коротких словах привела все повествование Сумасшедшего Бедуина.
- Ничего, кажется, не пропустила? - обратилась она затем к Водопьнову и, получив от него утвердительный ответ, добавила: - вот вы приезжайте ко мне почаще; я у вас буду учиться духов вызывать, а вы у меня поучитесь коротко рассказывать. Впрочем, a propos {Кстати (фр.).}, ведь сказание повествует, что эта бесплотная и непостижимая Лета умерла бездетною.
- Я этого не говорил, - отвечал Водопьянов.
- Как же? Разве у нее были дети, или хоть по крайней мере одно дитя?
- Может быть, может быть, и были.
- Так что же вы этого не говорите?
- А!.. да!.. Понял: Труссо говорит, что эпилепсия - болезнь весьма распространенная, что нет почти ни одного человека, который бы не был подвержен некоторым ее припадкам, в известной степени, разумеется; в известной степени... Сюда относится внезапная забывчивость и прочее, и прочее... Разумеется, это падучая болезнь настолько же, насколько кошка родня льву, но однако...
- Но, однако, Светозар Владенович, довольно, мы поняли, что вы хотите сказать: на вас нашло беспамятство.
- Именно: у Летушки был сын.
- От ее брака с красавцем Поталеевым?
- Конечно.
- Но что было у господ Поталеевых, то пусть там и останется, и это ни до кого из здесь присутствующих не касается... Андрей Иванович, чего же вы опять все бледнеете?
- Я попросил бы позволения встать: я слаб еще; но впрочем... виноват, я оправлюсь. Позвольте мне рюмку вина! - обратился он к Водопьянову.
- Хересу?
- Да.
- Да; вы его пейте, - это ваше вино!
- А чтобы перейти от чудесного к тому, что веселей и более способно всех занять, рассудим вашу Лету, - молвила Водопьянову Бодростина, и затем, относясь ко всей компании, сказала: - Господа! какое ваше мнение: по-моему, этот Испанский Дворянин - буфон и забулдыга старого университетского закала, когда думали, что хороший человек непременно должен быть и хороший пьяница; а его Лета просто дура, и притом еще неестественная дура. Ваше мнение, Подозеров, первое желаю знать?
- Я промолчу.
- И это вам разрешаю. Я очень рада, что вино вас, кажется, согрело; вы закраснелись.
Подозеров даже был теперь совсем красен, но в этой комнате было все красновато и потому его краснота сильно не выделялась.
- По-моему, - продолжала Бодростина, - самое типичное, верное и самое понятное мне лицо во всем этом рассказе - старик Поталеев. В нем нет ничего натянуто-выспренного и болезненно-мистического, это человек с плотью и кровью, со страстями и... некрасив немножко, так что даже бабы его пугались. Но эта Летушка все-таки глупа; многие бы позавидовали ее счастию, хотя ненадолго, но...
- Что ж вам так нравится? Неужто безобразие? - спросил, чтобы поддержать разговор, Висленев.
- Ах, Боже мой, а что мужчинам нравится в какой-нибудь Коре, которой я не имела чести видеть, но о которой имею понятие по тургеневскому "Дыму". Он интереснее: в нем есть и безобразие, и характер.
Гости промолчали.
- Интересно врачу заставить говорить немого от рождения, еще интереснее женщине слышать язык страсти в устах; которые весь век боялись их произносить.
Глафире опять никто не ответил, и она, хлебнув вина, продолжала сама:
- Признаюсь, я бы хотела видеть рыдающего от страсти... отшельника, монаха, настоящего монаха... И как бы он после, бедняжка, ревновал. Эй, человек! подайте мне еще немножко рыбы. Однажды я смутила схимника: был в Киеве такой старик, лет неизвестных, мохом весь оброс и на груди носил вериги, я пошла к нему на исповедь и насказала ему таких грехов, что он...
- Влюбился в вас?
- Нет; только просил: "умилосердися, уйди!" Благодарю, подайте вон еще Висленеву, он, вижу, хочет кушать, - докончила она обращением к старому, седому лакею, державшему пред ней массивное блюдо с приготовленною под майонезом рыбой.
- Подозеров! Ведь мы с вами, кажется, пили когда-то на брудершафт?
- Никогда.
- Так я пью теперь.
И с этим она чокнулась бокал о бокал с Подозеровым и, положив руку на его руку, заставила и его выпить все вино до дна.
Висленева скрючило.
- Да; новый мой камрад, - продолжала Бодростина, - пожелаем счастия честным мужчинам и умным женщинам. Да соединятся эти редкости жизни и да не мешаются с тем, что им не к масти. Ум дает жизнь всему, и поцелую, и объятьям... дурочка даже не поцелует так, как умная.
- Глафира Васильевна! - перебил ее Подозеров. - То дело, о котором я сказал... теперь мне некогда уже о нем лично говорить. Я болен и должен раньше лечь в постель... но вот в чем это заключается. - Он вынул из кармана конверт с почтовым штемпелем и с разорванными печатями и сказал: - Я просил бы вас выйти на минуту и прочесть это письмо.
- Я это для тебя сделаю, - отвечала, вставая, Бодростина. - Но что это такое? - добавила она, остановясь в дверях: - я вижу, что фонарик у меня в кабинете гаснет, а я после рассказов Водопьянова боюсь одна ходить в полутьме. Висленев! возьмите лампу и посветите мне.
Иосаф Платонович вскочил и побежал за нею с лампой.
Горданов воспользовался временем, когда он остался один с Подозеровым и Водопьяновым.
- Вы, конечно, знаете, чем должно кончиться то, что произошло два часа тому назад между нами? - спросил он, уставясь глазами в вертевшего свою тарелку Подозерова.
- Я знаю, чем такие вещи кончаются между честными людьми, но чем их кончают люди бесчестные, - того не знаю, - отвечал Подозеров.
- Кого вы можете прислать ко мне завтра?
- Завтра? Майора Форова.
- Прекрасно: у меня секундант Висленев.
- Это не мое дело, - отвечал Подозеров и, встав, отвернулся к первому попавшемуся в глаза портрету.
В это время в отдаленном кабинете Бодростиной раздался звон разбившейся лампы и послышался раскат беспечнейшего смеха Глафиры Васильевны. Горданов вскочил и побежал на этот шум.
Подозеров только оборотился и из глаза в глаз переглянулся с Водопьяновым.
- Место значит много; очень много, много! Что в другом случае ничего, то здесь небезопасно, - проговорил Водопьянов.
- Скажите мне, зачем же вы здесь, в этих стенах, и при всех этих людях рассказали историю моей бедной матери?
- Вашей матери? Ах, да, да... я теперь вижу... я вижу: у вас есть с ней сходство и... еще больше с ним.
- Валентина была моя мать, и я люблю того, кого она любила, хотя он не был мой отец; но мне все говорили, что я даже похож на того, кого вы назвали студентом Спиридоновым. Благодарю, что вы, по крайней мере, переменили имена.
Водопьянов с неожиданною важностью кивнул ему головой и отвечал: - "да; мы это рассмотрим; - вы будьте покойны, рассмотрим". Так говорил долго тот, кого я назвал Поталеевым. Он умер... он приходил ко мне раз... таким черным зверем... Первый раз он пришел ко мне в сумерки... и плакал, и стонал... Я одобряю, что вы отдали его состоянье его родным... большим дворянам... Им много нужно... Да вон видите... по стенам... сколько их... Вон старушка, зачем у нее два носа... у нее было две совести...
И Водопьянов понес околесицу, в которой все-таки опять были свои, все связывающие штрихи.
Между тем, что же такое произошло в кабинете Глафиры Васильевны, откуда так долго нет никого и никаких вестей?


далее: Глава восьмая >>
назад: Глава шестая <<

Leskov. Nives
   ЗАБЫТЫЙ РОМАН
   Глава первая
   Глава вторая
   Глава третья
   Глава четвертая
   Глава пятая
   Глава шестая
   Глава седьмая
   Глава восьмая
   Глава девятая
   Глава десятая
   Глава одиннадцатая
   Глава первая
   Глава вторая
   Глава третья
   Глава четвертая
   Глава пятая
   Глава шестая
   Глава седьмая
   Глава восьмая
   Глава девятая
   Глава десятая
   Глава одиннадцатая
   Глава двенадцатая
   Глава тринадцатая
   Глава пятнадцатая
   Глава вторая
   Глава третья
   Глава четвертая
   Глава пятая
   Глава шестая
   Глава седьмая
   Глава восьмая
   Глава девятая
   Глава десятая
   Глава одиннадцатая
   Глава двенадцатая
   Глава тринадцатая
   Глава четырнадцатая
   Глава пятнадцатая
   Глава шестнадцатая
   Глава семнадцатая
   Глава восемнадцатая
   Глава девятнадцатая
   Глава первая
   Глава вторая
   Глава четвертая
   Глава пятая
   Глава шестая
   Глава седьмая
   Глава восьмая
   Глава девятая
   Глава десятая
   Глава одиннадцатая
   Глава двенадцатая
   Глава тринадцатая
   Глава четырнадцатая
   Глава пятнадцатая
   Глава шестнадцатая
   Глава семнадцатая
   Глава восемнадцатая
   Глава девятнадцатая
   Глава двадцать вторая
   Глава двадцать третья
   Глава первая
   Глава вторая
   Глава третья
   Глава четвертая
   Глава пятая
   Глава шестая
   Глава седьмая
   Глава восьмая
   Глава девятая
   Глава десятая
   Глава одиннадцатая
   Глава двенадцатая
   Глава тринадцатая
   Глава четырнадцатая
   Глава пятнадцатая
   Глава шестнадцатая
   Глава семнадцатая
   Глава восемнадцатая
   Глава двадцатая
   Глава двадцать первая
   Глава двадцать вторая
   Глава двадцать третья
   Глава двадцать четвертая
   Глава двадцать пятая
   Глава двадцать шестая
   Глава двадцать седьмая
   Глава двадцать восьмая
   Глава двадцать девятая
   Глава тридцатая
   Глава тридцать первая
   Глава тридцать вторая
   Глава тридцать третья
   Глава тридцать четвертая
   Глава тридцать пятая
   Глава тридцать шестая
   Глава первая
   Глава вторая
   Глава третья
   Глава четвертая
   Глава пятая
   Глава шестая
   Глава седьмая
   Глава восьмая
   Глава девятая
   Глава одиннадцатая
   Глава двенадцатая
   Глава тринадцатая
   Глава пятнадцатая
   Глава шестнадцатая
   Глава семнадцатая
   Глава восемнадцатая
   Глава девятнадцатая
   Глава двадцатая
   Глава двадцать первая
   Глава двадцать вторая
   Глава двадцать третья
   Глава двадцать четвертая
   Глава двадцать пятая
   Глава двадцать шестая
   ПРИМЕЧАНИЯ